На сцене театра «Гешер» «Братья Карамазовы», последний и, пожалуй, самый сложный роман Фёдора Достоевского. Произведение, в котором семейная драма перерастает в философское исследование человеческой природы, а история убийства становится поводом для разговора о вере и безверии, свободе и ответственности, любви и ненависти, добре и зле. Перенести эту литературную глыбу на сцену задача почти непосильная. Режиссёр Итай Тиран и драматург Рои Хен выбирали другой путь. Они превратили Достоевского в стремительное, порой жестокое театральное действие, где слово обретает плоть, а страсти выплёскиваются за пределы сцены на экран и в зрительный зал.
Вина и невинность
У Достоевского нет невиновных. Даже тот, кто не совершал преступления, оказывается к нему причастен. Один, своими мыслями, другой, желаниями, третий, молчанием. И все вместе неспособностью любить и готовностью ненавидеть. Убийство отца становится поводом для расследования куда более сложного процесса. Наблюдая за действием на сцене, мы начинаем понимать, что происходит с человеком, когда он перестает чувствовать. Попробуйте возразить, мол с чувствами у Достоевского всегда перебор. И любовь, и ненависть у него взлетают к вершине, недоступной простым смертным, а затем, стремительно падая, разбиваются вдребезги о подножие собственного величия и человеческой слабости.
И вот эти безудержные страсти, прежде существовавшие в пространстве слова, обретают на сцене «Гешера» почти пугающую физическую форму. У меня с Достоевским сложные отношения. С монологом Грушеньки связаны лучшие моменты моего поступления в театральный. Было дело… Но такого сценического воплощения я не могла бы вообразить ни тогда, ни сейчас. И ведь всё правда! Современные герои Достоевского не припадают в трепете друг к другу, а целуются взасос, рвут друг друга на части, истязают до крови. То, что у писателя существует в слове, здесь превращается в действие. И порой кажется, что режиссёр испытывает на прочность не только персонажей, но и зрителей.
Рои Хен покусился на святое святых, превратил литературную громадину в самостоятельное сценическое произведение. В его «Карамазовых» важна не столько последовательность событий, сколько столкновение характеров, идей и мировоззрений. Добро здесь трудно отличить от зла, а граница между ними проходит не между героями, а внутри каждого.
«Смертельный номер» отцеубийства
И вот перед нами на сцене герои, отец и его сыновья. Люди, связанные кровным родством, но разделенные и бесконечно далекие друг от друга. Семья, в которой родство давно перестало означать близость. Деньги, страсти, воспоминания и взаимные претензии. Они нуждаются друг в друге и одновременно стремятся друг от друга освободиться. Убийство отца оказывается а страшным итогом, как страшный Суд и апокалипсис Души.
Дорон Тавори играет старшего Карамазова, развратника, циника, жестокого человека, способного превратить в фарс даже самые серьёзные переживания. Это он, Отец, Дьявол и Великий инквизитор для своих сыновей. Он символ власти, искушения и тот, кто выносит приговор. Даже после смерти от него невозможно освободиться. Но страшнее всего его власть над сыновьями.
Ему противостоит старец Зосима в исполнении Саши Демидова. Но и здесь Достоевский не предлагает простого выбора между праведностью и грехом. Вера у него не избавляет от сомнений, а лишь делает ответственность человека перед самим собой ещё мучительнее. В этих мучениях и метаниях весь Достоевский. Мазохистский кайф и отвращение. Гешер, правда, возродил эти ощущения в зрителе.
Четыре сына: четыре истины
Ненавидя отца, сыновья наследуют его пороки. Наследуют страх, жестокость, привычку унижать и неспособность любить. Разорвать эту связь оказывается куда труднее, чем совершить тот самый «смертельный номер» отцеубийства.
Дмитрий (Анатолий Вайсман (Белый) человек страстей, порывов и немедленного действия. Он способен на великодушие и жестокость, искреннее раскаяние и очередной разрушительный поступок. Его Митя балансирует между благородством и низостью, не находя покоя ни в любви, ни в ненависти. Белый играет роль на пределе человеческих эмоций, где один неверный шаг грозит превратить трагедию в истерику.
Иван (Ариэль Бронз) полная противоположность брату. Он пытается объяснить мир разумом, но терпит поражение перед вопросом о страдании невинных. Его бунт против Бога рождается из невозможности принять несправедливость. Идеи Ивана, кажущиеся отвлечённой философией, неожиданно оборачиваются вполне реальным преступлением.
Алёша (Никита Гольдман / Гари Нофин) ищет спасение в вере и любви. Среди всеобщего крика его стремление услышать другого кажется едва ли не самым радикальным поступком. Но и он не безгрешный ангел, случайно забредший в семейный ад. Его вера существует не вне сомнений, а вопреки им.
Смердяков (Влад Песахович) бастард, слуга, исполнитель, человек, которого не замечают. Именно он становится страшным доказательством того, что унижение и презрение не исчезают бесследно. Смердяков совершает то, о чём братья лишь позволяют себе думать.
Женщины, которые не желают быть жертвами
При всей сосредоточенности романа на мужских страстях женские образы на сцене Гешера ничуть не менее сложны. Грушенька (Лена Фрайфельд) роковая женщина, из-за которой отец и сын готовы уничтожить друг друга. За её чувственностью, дерзостью и кажущейся жестокостью скрывается страх снова оказаться униженной и брошенной. Её власть над мужчинами одновременно месть и способ самозащиты. Отнасмешки к отчаянию, от соблазна к искренней потребности в любви — Фрайфельд великолепна. Ее Грушеньку невозможно свести к одному характеру, одной интонации, одному монологу. Она противоречит себе каждую минуту, и в этом её жизненная правда.
Катерина Ивановна (Марина Шойф) — внешняя противоположность Грушеньки. Гордая, благородная, готовая к самопожертвованию. Но и её любовь далеко не бескорыстна. Ей необходимо спасать Дмитрия, прощать его, возвышаться над ним собственной преданностью. У Достоевского жертвенность нередко оказывается тонкой формой власти, а нравственное превосходство не менее разрушительным, чем ревность. Обе женщины борются за любовь и достоинство, обе боятся унижения. И обе оказываются сильнее и одновременно беззащитнее мужчин, которые так самозабвенно ими увлечены.
Достоевский крупным планом
Итай Тиран соединяет психологический театр с кинематографом. Камеры работают прямо на сцене, лица актёров возникают на огромном экране, пространство непрерывно меняется. Мы видим одновременно человека и его изображение, действие и его интерпретацию.
Крупный план здесь инструмент допроса. Можно обмануть собеседника, убедить себя в собственной правоте, но спрятаться от пристального взгляда камеры куда труднее. В этом приёме есть и очевидная опасность. Чем эффектнее зрелище, тем легче потерять главное, слово Достоевского. Иногда режиссёрская изобретательность грозит заслонить психологическую глубину происходящего. Но Тиран словно сознательно идёт на этот риск, превращая спектакль в напряжённое столкновение литературы, театра и кино. Здесь Достоевского не столько пересказывают, сколько проживают страстно, болезненно, временами на грани гротеска.
Достоевский на сцене Гешера завораживает и звучит пугающе современно. Каждый герой уверен в собственной правоте, каждому есть кого обвинить, у каждого найдётся оправдание собственной жестокости. И чем убедительнее эти оправдания, тем страшнее последствия общей катастрофы.